kotbayune

kotbayune @ 2009-01-11T01:31:00

2009-01-11T00:33:47Z

Я сижу на тротуаре, мальчик-Гаврош в шерстяных чулках и смешной шапчонке. Я маленький мальчонка-беспризорник и руки не слушаются от холода. Чиркаю спичкой о коробок, с третьего раза начинает плясать огонек и так хорошо курить и смотреть с вызовом на прохожих: проходите, господа хорошие, стоит остановиться— окоченеешь. Стоит зазеваться— украдут кошелек, спасибо, если нос целым оставят.
Проходите, проходите. А на углу бульваров Страстбург и Сен-Дени стоят шлюхи. И под короткими юбками все те же шерстяные чулки, и стоят они, обутые в зимние боты, бьют одной ногой о другую. Но в глазах пляшет огонек, сбились вместе у входа в магазин, где обдает их горячим воздухом, сблизили головы и обсуждают что-то с таким хохотком, для мужчин не предназначенным. Эх, носить бы вам длинные цветастые юбки и жить в домах с белыми стенами, и собираться вместе, когда уходит дневной зной и перебирать сплетни и ячневые зерна. Патрисия, Джоанна, Мафалда, как бы вас ни звали, заигрался всевышний обстоятельствами времени и места, и не найти вам дорогу домой, как впрочем и мне.
А хотите, я расскажу вам о жарких полуднях Лиссабона, когда солнцем огненным языком слизывает всех с улицы. О соленом ветре, о рыбацких шхунах? О том как звонко кричат мальчишки, играющие в мяч на мостовой, о том какая скользкая эта мостовая, отполированная тысячами ног и лет, как отражается в ней солнце, и улочка — огненным полозом под ноги, и хочется не идти по ней, а опуститься на колени и погладить ее по камушкам.
А здесь льет дождь, разбавляет краски, проникает под кожу. Вкус дождя на языке, в утреннем кофе, даже вино кажется разбавленным водой. Светофор вспыхивает абсентово-зеленым. Пора домой...К вечерним новостям и клочьям пыли под кроватью. И перед тем, как уснуть, я расскажу себе все сказки, которые приберегаю для бродяг и проституток. И сочиню нас всех заново.

kotbayune @ 2008-12-27T23:50:00

2008-12-27T22:57:03Z

Я была на удивление некрасивым ребенком. Маленький неуклюжий жеребенок на длинных тонких ножках. Только быстрые темные глаза могли бы быть чем-то примечательным, но они словно принадлежали другому лицу, не этому бледному, скуластому, с острым подбородком. "Господи, какая тощая"-всплескивала руками бабушка. "Какая тощая и вся какая-то зеленая. Ты здорова ли?"
Я ничего не отвечала, бредя уцепившись за бабушкину сумку и украдкой отламывая кусочки от свежего бородинского. А дома запиралась в ванной и рассказывала истории стиральной машине. Истории были с продолжением, даже с песнями, которые придумывались тут же на ходу, и передеваниями. Несколько старых полотенец, воображение и одиночество- "вот из такого сора" рождались сказки.
Наследные принцы и звездочеты, гномы и сфинксы-все они обитали в ванной, среди слабого запаха стирального порошка, и разбегались, растворялись при звуке грузных шагов деда. Он дергал раз-два дверную ручку и говорил, чтобы я шла ужинать. Я вздыхала, снимала с головы полотенце. Сфинксы устало прикрывали глаза и погружались в сон. Ванная снова становилась ванной, где сушится на батарее белье, киснет мыло в мыльнице и в шкафчике над раковиной выстроились бутылочки с шампунями. Позже бабушка наверняка удивлялась, выметая из углов песок, не зная, что его занесли песчаные бури.
Но короли и звездочеты боялись школьных коридоров. Боялись обязательных портретов Пушкина, "жи-ши" и казенной булки с чаем. Боялись форменных бордовых пиджаков и табличек с именами. В школе я была одна. У мальчика, поставленного со мной в пару, были потные ладони, а свет неоновых ламп придавал какой-то чахоточный вид всем, даже жухлой бегонии на подоконнике.
Однажды Иринвасильна объявила, что в мы должны вырезать сердечки из бумаги и отправить, не подписывая имени. Было 13 февраля. На следующий день я послала открытку рыжему Антону. Не зачем-то. А просто так. И весь день сердце давало сбой каждый раз, когда с охапкой валентинок появлялись в дверях нахальные десятиклассники, и, небрежно растягивая слова, спрашивали: "Здрасте, второй вэ?" Иринвасильна, недовольно глянув поверх очков, коротко кивала, и те бросали на первую парту ворох бумажных сердечек. И до конца урока слышался шопот: "Миронов, ну что там, Миронов?" Но дисциплинированный Миронов сидел, сложа руки на парте, поднимая одну на локоток, если знал, что такое окружность. И не реагировал на шопот и скомканные записки, летевшие со всех сторон.
Когда звенел звонок, мальчишки вылетели гурьбой из класса, брать на абордаж кабинку туалета, где только что заперли чей-то портфель. Девочки покрасивее притворились, что забыли о существовании открыток и болтали, кокетничали с подружками, партами, собственными волосами, с притворной небрежностью откидывая их за спину. Их фрейлины кинулись к первой парте, тайно надеясь, что и для них что-то найдется. Я гордо сидела на своем месте. Весь день. В конце дня собрала тетради и вышла из класса, волоча портфель за одну лямку. К тому времени все сердечки разобрали. Королевны распихали их по карманам и пеналам, фрейлины бережно положили в тетрадь.
Дома мама, не задав ни единого вопроса, спокойно сказала, что день еще не закончился. И вечером, когда папа возвращался с работы, он нашел в почтовом ящике открытку, посланную мне одним мальчиком, с котором мы как-то раз той зимой гуляли в Михайловском парке.

Хорошо быть сказочником. Можно разговаривать со сфинксами в тускло освещенной ванной. Можно ставить под шкаф блюдце молока для домового. Но сказочники лучще всех знают, где "взаправду" и где "понарошку".
В ту ночь я легла спать абсолютно счастливой. И во сне ко мне приходили русалки, расчесывали свои длинные волосы и исчезали снова под водой в лунном свете. Ко мне приходили страдающие бессонницей говорящие медведи и просили хлеба с клюквенным вареньем. Я снова была в том мире, куда не могло проникнуть жужжание школьных неоновых ламп и кислый запах пота школьного спортзала.

А ту валентинку, которую мама старательно подписала корявым мальчишеским подчерком и даже сделала орфографическую ошибку, я храню и теперь, спустя много лет.

kotbayune @ 2008-12-25T22:11:00

2008-12-25T21:19:59Z

На Фабург дю Тампль празднуют запоздалое Рождество. На тротуаре сидят бродяги, на расстеленном грязном одеяле лежат хрустящие багеты, салаты в пластиковых тарах. По кругу передается бутылка вина из ближайшего супермаркета. Им весело и хорошо, они поют, смеются, запрокидывая голову и похлопывая друг друга по спине. И нет у них ничего, кроме драного одеяла, свет витрин отражается от грязных, словно закопченных лиц, и завтра они снова будут клянчить мелочь у метро, но сейчас момент абсолютной красоты. Даже случайные прохожие чувствуют это и, послушно сходя с тротуара, обходят их, ступая на цыпочках.
А над ними темное Парижское небо, с которого смотрит Бог.
Не гоооспооодуyyпомоооолимся Бог, для которого машут кадильницами попы в золоченых рясах. Не глянцевый пупс в наскоро сколоченных яслях. Не грозный Бог готических соборов, ощетинившихся шпилями, ощерившихся сотней химер.
Это Бог бродяг и клошаров, скитальцев и одиночек. Бог тех, кто возвращается по вечерам в пустую квартиру и готовит ужин на одного. Тот самый Бог пьяниц и маленьких детей. Бог в грязных рваных перчатках, который вместе с нами отсчитывает мелочь на метро.

На Париж опускается ночь. Мир стал ближе к весне на три шага...

kotbayune @ 2008-12-20T16:06:00

2008-12-20T15:19:41Z

Париж стар и мудр. Париж капризен и своеволен.
Он играет со мнои, как ветер с бумажным журавликом. Заносит меня туда, где я не должна была оказаться. Показывает мне то, что я не просила увидеть.

Je ferme les yeux.
J'ouvre les yeux.

Я в подземке в субботнее утро. Клошары спят в углу на куче рваного тряпья, поезда с гулом и грохотом появляются из тоннелей и выплевывают в серое утро сонных людей. Я пытаюсь успеть на поезд, чтобы быть проглоченной и выплюнутой на другом конце Парижа.
Лихорадочно нажимаю на кнопки автомата, чтобы купить билет. Сбиваюсь, чертыхаюсь, снова нажимаю кнопки.
По правую руку от меня возникает седой чернокожий мужчина лет пятидесяти. Бормочет что-то глухо, глядя в пол.
Я нетерпеливо дергаю молнию потрепанного красного кошелька и показываю, что внутри ничего нет, кроме визиток, чеков и 2-3 евро россыпью.
-Это все, что у меня есть. Всего доброго.
Он поднимает на меня глаза и говорит тихо и отчетливо:
-Вы не поняли. Билет я себе и сам могу купить. Мне от вас денег не нужно. У меня только что умерла мама. Просто скажите мне что-нибудь...Просто скажите...

Глаза его были цвета голубики. Черные с синим отливом, словно сразу две пары глаз смотрели на меня и просили о чем-то. Под этим взглядом я начала, заикаясь и путая предлоги, изливать поток каких-то банальностей.
Внезапно он меня обнял. Прижал к себе и держал так крепко, что мне казалось, моя грудная клетка сломается, а сердце, стучащее как барабан заводного игрущечного зайца, выпадет на грязный пол и будет биться и подпрыгивать на нем, как пойманная рыба.
Наконец, он меня отпустил, и я, пошатываясь, пошла к электричке, сначала медленно и оглядываясь, затем все быстрее, и уже не понимала: это кровь стучит в ушах или это стук моих каблуков, умноженный эхом.
В электричке на станции Hotel de Ville я проверила, на месте ли кредитная карта. На Chatelet я хватилась ключей.
Все было на месте.
Конечно.
Конечно, все было на месте.
И меня охватил жгучий стыд.
Позже, когда я сидела в гостиной президентских апартаментов в отеле, и наблюдала презентацию бутика Guerlain для лысеющего продюссера и его юной с хищным лисьим личиком жены, все периодически куда-то уплывало.
[...пирамидальное раскрытие аромата]
[...дома Герлен, обратите внимание на...]
[...температурные условия...]
[...инкрустированный 130 бриллиантами...]
Это мигрень. Это погода. Я тру пальцами виски, морщусь и чихаю от запахов пачули и иланг-иланга, затопивших гостиную.

Je ferme les yeux.
Je les ouvre.

Я до сих пор вижу перед собой глаза цвета голубики.

kotbayune @ 2008-12-16T22:51:00

2008-12-16T22:30:19Z

Переезжала пять раз за последние два года. Один раз у меня жил таракан. Аренду он не платил, выползал только по ночам, в пьянстве был не замечен.
Мы так привыкли друг к другу, что таракан заявлялся среди бела дня и спрашивал, нет ли у меня чего-нибудь вкусненького. В конце концов он так обнаглел, что при встрече говорил только: "Как дела?Где печенье?!"
Сейчас я въехала в квартиру, где живет домовой. Я слышу, как он шуршит по ночам. Он украл мою перчатку, и стащил ее к себе за батарею. Теперь хожу в одной. Зато курить удобно.
***
Сигареты в Париже ,между прочим, продают только в bureaux de tabac, которые можно найти только по счастливой случайности. Мне сегодня повезло, я следовала за белым кроликом, который рвал усы оттого, что у него в нужный момент не оказалось сигарет. Белый кролик- это один из моих сотрудников. Юркий и нервный, с блекло-голубыми глазами, которые ни на секунду не останавливаются на лице собеседника. Он бросает сигареты недокуренными и передвигается почти бегом, так что концы длинного, бледно-голубого шарфа, обвязанного несколько раз вокруг шеи, развеваются у него за спиной. При этом он очень молчалив. Что бы ни случилось, он только бледнеет и говорит: "Putaine", -тихонько так, словно сдувая пушинку с носа.
***
Париж с утра закутался в туман, накинул сизоватую дымку на острые шпили, на строгую геометрию парков. Иногда нет-нет да проглянет солнце.
Сегодня Париж играет в томную нерешительность.
Я выхожу из метро. Пахнет жареными каштанами и канализацией, сгущаются лиловые сумерки.
Сегодня я спросила Белого Кролика, безопасно ли там, где я живу. Он наморщил нос и сказал: "Конечно. Просто выходя из метро, иди быстро и не смотри по сторонам. Лучше, если будешь смотреть себе под ноги и считать щаги. Чтобы наверняка." Этим я и занимаюсь. Считаю шаги. От метро и до двери. От ванной до кухни. От кухни и до кровати.
Сегодня я засну быстро и буду спать без снов до утра... Тридцать семь, тридцать восемь...тридцать девять...тридцать...десять...

kotbayune @ 2008-12-14T00:23:00

2008-12-13T23:28:44Z

Ревела во всю голову несколько часов. Заснула на диване, в куче хлама из моих двух чемоданов, который в помещении пять-на-пять щагов очень сложно куда-то деть.
Выгнала себя под дождь. Шла несколько километров по длинным загнутым улицам, за которыми надо следить в оба: вильнут хвостом и превращаются во что-то другое: распластаются площадью, выгнутся мостом.
А дома стоят, чуть нагнувшись вперед, стряхивают холодные капли с крыш мне на голову, как я зайду за угол, сразу дадут знак улицам, чтобы те перемешались между собой. Обернусь, а за спиной мокрые ступени подземки. Или турок продает кебабы, стоит, опершись на прилавок, так что один локоть свешивается на улицу, под дождь, и щурит глаза на прохожих. Парикмахерская. Там чернокожие для чернокожих, и зеркала до ряби в глазах умножают эбеновые лица на фоне белых пеньюаров.
Я отвернулась, и улицы на раз-два-три снова перемешались между собой. Передо мной задумчивый капрал какой-то на лошади. Мокнут под дождем. Не первую сотню лет, наверное. Оба бронзовые, и оба спят и мечтают-лошадь о лугах с травой-муравой, капрал о горячем ужине, и, может быть, слове ласковом от той, кого уже давно на свете нету.
А под копытами лошади проежают автобусы с запотевшими стеклами. Такси с большим семейством: дети расплюскивают носы о стекло, пытаясь разглядеть бронзовую лошадь, вон тот магазин с игрушками и "мама, мама, мотоцикл, я тоже хочу", пока машина стоит на перекрестке.
Огромные магазины одежды выглядят как аквариумы, за толстыми стеклами которых плавают разномастные рыбы-люди, среди вешалок, касс, стендов и зеркал. Огромные витрины переливаются и сверкают, продавщицы спрашивают монотонно: çа а été? В бесконечных ресторанах люди крошат хлеб и пьют вино в ожидании заказа, они смотрят на улицу их взгляд выхватывает мое лицо из моря лиц, но через секунду я снова ухожу на дно.
Мне ближе клошары, спящие под дождем на Плас Де Веном.
Я присаживаюсь на асфальт под сводами галереи, чтобы выкурить сигарету. Беззубая старушка потрясает аллюмиевой кружкой в мою сторону. Денег у меня нет, но я даю две сигареты из пачки. Она радуется и пару минут мы говорим о дожде и о туристах, которые спешат мимо безразличные ко всему, кроме золотых хором с продавщицами, что вычирикивают нежно: тиффанибулгарикартье.
И туристы покупают золотые визитницы, колечки на нежные пальчики, и выходят из магазинов, увешанные пакетами и нежно смотрят друг другу в глаза.
У меня обкусанные ногти и нет денег на любовь, которую продают в этих магазинах и перевязивают красной с золотом лентой. У меня она другая.
Я бреду под дойдем под истеричный свист регулировщика. Одна из улиц как змея закусила свой хвост, и я четвертый раз прихожу все на то же место, где как бездомный пес спит на рваном одеяле бородатый грязный мужчина, рядом с ним недоеденный круассан на блюде и табличка: Aidez-moi- Помогите мне.
В несколько крупных глотков проглатываю кофе с корицей и еще с минуту несу стакан, прижимая его слева к груди, пока он не остывает. я иду с пустым стаканом вместо аллюминиевой кружки. Я в сердце несу свое aidez moi".
Наконец улицы устают играть в чехарду и отпускают меня. Владельцы ресторанов заносят внутрь таблички с написанным мелом меню. Гаснет золотой свет в магазинах. Разные мелкие торговцы, зевая, закрывают свои лавочки, опускают жалюзи. Продавцы хот-догов смотрят футбол. Дома сонно следят за мной тусклыми окнами, сидя в ряд под дождем, как нахохлившиеся совы. Внезапно я оказываюсь на своей улице и поднимаюсь по винтовой лестнице на второй етаж, вдыхая запах свежей краски и сбежавшего молока.
Долго, как взломщик, подбираю ключи. Вхожу, запираю за собой дверь. Не включая свет на ощупь добираюсь до кровати. Может быть, хоть сегодня без снов...Пожалуйста

kotbayune @ 2008-12-12T20:58:00

2008-12-12T20:02:10Z

Еще этим утром я просыпалась, уткнувшись в твое плечо, медленно перебирая и отпуская сны, как панда спускается с эвкалипта, ветка за веткой.
Тишина за пять минут до будильника, когда каждая секунда колотит клювом в сердце. Торопливое прощание, смятые простыни, серый рассвет.
А потом я сдаюсь таксистам, машинистам, агентам по недвижимости, мрачному индусу, торгующему фруктами...Парижу.
Пока я увидела только кусочек его:когда высунулась из подъезда, принюхалась и, убедившись в безопасности, пробежала на полусогнутых лапах до супермаркета с небритым и мрачным индусом на кассе.
Очередь на такси, где все стреляют друг у друга сигареты. Японки в сланцах на белые носки семенят по парижской мостовой за хмурым главой семьи, неким Иниибето-сан, которого не заставит измениться в лице ни компания молодых лохматых парней, сидящих на асфальте у светофора и играющих на гитаре "People are strange" с криком "аррррррриба" после каждого куплета, ни нервный итальянец в ковбойской шляпе и длинной шубе: он орет что-то в телефон и пинками передвигает перед собой чемодан на колесиках.
Я поставила на пол чемодан и меряю шагами комнату. Пять вперед, пять назад. 10 миллионов человек в Париже. Обещай, что ты меня найдешь

xmas

2008-12-10T22:20:07Z

Сегодня в парикмахерской ерзала так, что мне чуть не отрезали уши. Пока я сидела по привычке с ногами в кресле (мне все прощают) и пила четвертую за день чашку кофе (creme, pas d'sucre), в дверь чинно вошли два ангела. Чернокожих. Золотые одеяния, крылья белые, лебяжьи в пол.
Одна села в кресло, другая на подлокотник и стали листать один на двоих журнал. Через пять минут влетает еще один, рыжие волосы мелким бесом, мокрые от снега, и очки в толстой оправе. Дальше колокольчик на двери звонил так часто, что охрип. Ангелы заполнили все помещение, заняли все кресла, кому не хватило места, расположились табором на полу с журналами и начали трещать о чем-то совсем девчоночьем. Всем по очереди делали макияж, после чего дверь открывалась и под напутственное: "Prends ton parapluie!" выпархивали под снег.
В конце остался только мальчик лет восьми, который присел на краешек кресла и сказал серьезно: "Я по-другому не могу, понимаешь, крылья... Помнутся еще, и как их потом после меня носить?"
Полненькая Патрисия обмахнула ему лицо пуховкой и выпустила из двери. Колокольчик коротко и устало звякнул напоследок.
Я отхлебнула остывший кофе и спросила осторожно:"И часто это у вас?"
-Два раза в неделю. И каждый раз бросай, Патрисия, фен и ножницы и беги, накладывай им макияж. сладу с ними нет: и цвет помады им не нравится, и тени я не те положила...Ангелы..."

По дороге на вокзал купила у одного из ангелов булочки с корицей и изюмом. Ангел был в шерстяных митенках, злой и замерзший. Пока я шла вниз по улице, мне вслед неслось со снегом и ветром: "Счастливого Рождества, скидки на домашнее вино и выпечку. Только сегодня. Счастливого Рождества."

kotbayune @ 2008-12-10T21:27:00

2008-12-10T20:32:39Z

Когда ты уходишь, я включаю телевизор и ухожу в другую комнату. И тишина уже не кажется такой невыносимой.
Когда ты уходишь, я все равно курю тайком на балконе, роняя сигарету при каждом шорохе.
Когда ты уходишь, я звоню тем, с кем обычно не здороваюсь, и предлагаю встретиться в баре за углом.
Когда ты уходишь, я переворачиваю все зеркала к стене. Потому что когда тебя нет, я рискую наконец встретится с собой лицом к лицу.

...как тихо этим вечером в моем снежном мире..Наверное, только у моей двери не пели колядки